skif_tag (skif_tag) wrote,
skif_tag
skif_tag

Categories:

Вспоминает В.Н.Ренненкампф

"В штаб я пошла вместе с Татьяной. Она осталась ждать меня возле него на углу. Мы договорились, если я долго не буду выходить, то она пойдет к дяде Е. И. Крассану и скажет, где меня искать. Ведь он мог подумать, что я от горя сама на себя наложила руки. Пусть знает правду, где я погибла. Я шла на верную смерть, решив прямо в глаза высказать большевикам всю правду, которую они не любили. Когда человек не дорожит собой, своей жизнью, он делается отважным и храбрым.



Уже по тому, как солдатики открыли мне двери в штаб, по их взглядам и нежному обращению со мной я поняла, что мужа нет в живых, и я уже не жена ему, а его вдова. Я видела, что эти простые, сердечные люди жалеют меня и генерала, но страх перед «начальством» закрыл их уста, и у них нет сил сказать мне правду. Все ясно и понятно без слов… Пошла дальше, никто меня не остановил и ничего не спросил. Дошла до места, где обычно сидел генерал… Там никого не было… Спросила, где генерал, в ответ – гробовое молчание. Эти дети природы не могли меня обманывать.

Слезы застилали мне глаза. Переходила из комнаты в комнату, но мужа нигде не было. Силой воли остановила слезы, взяла себя в руки, чтобы не упасть. Не хотела никому показать своего горя, хотела скрыть его в своей душе… Потребовала, чтобы меня немедленно принял Канунников.


Меня сразу же ввели в его комнату. Очевидно, мое появление было ему неприятно. Я спросила, где мой муж. Комиссар, не глядя на меня, совесть, вероятно, не позволяла ему смотреть мне прямо в глаза, ответил, что генерала отправили в Москву. Это была условная фраза – большевики говорили об убитых ими, что они «отправлены в Москву», так как и Москва, и могила начинаются на букву М. Об этом я и сказала Канунникову. Он все отрицал, уверял меня, что генерал действительно увезен в Москву, так как приближаются немцы, которые могут его освободить.

Тогда я потребовала визу в Москву, поскольку должна быть там, где мой муж, но Канунников отказывался. Я сказала, что этот отказ подтверждает его ложь, и мне известно о расстреле мужа; просила отдать его тело для погребения. Добавила, что, скрывая факт казни моего мужа, они сознаются в собственной неправоте, и вообще, у них не было никаких прав на его жизнь. Назвала их самозванцами, самочинниками и насильниками-убийцами, прячущими свои гадкие дела.

«Почему вы боитесь сказать правду мне – беззащитной женщине, у которой отняли и убили мужа? – спросила я. – Я в вашем штабе одна, чего же вам стесняться?! Нет, нет, тысячу раз вы неправы даже в своих собственных глазах. Правда, и царское правительство осуждало и расстреливало, но не скрывало этого, не делало тайн из своих действий, т. к. считало, что по закону вправе так поступать. У вас же этого права нет!»

Желая выйти из неприятного положения, Канунников дал записочку со своей подписью, чтобы мне в канцелярии выдали визу в Москву. Конечно, он хотел показать, что не лжет, и мой генерал действительно в Москве. Я видела, что вокруг собираются комиссары, и меня могут сейчас же схватить и убить на месте за мои слова, но, движимая какой-то силой, которая была сильнее меня, громко и четко сказала свое пророчество.

Предсказала им Божью кару: немцы и за ними белые скоро войдут в город и будут расстреливать большевиков так же, как те расстреливали беззащитных, находившихся в их руках. Так они поступят с «начальством», а всех остальных – «мелкую сошку» – тех, кого насильно завербовали в большевики, оторвав от земли и деревень, будут расстреливать не за что, выстроив и убивая каждого десятого в ряду. «Эти несчастные погибнут безвинно. Их я жалею, вас – нет. Вы достойны этой участи», – сказала я большевикам. Бог говорит: «взявший меч, погибнет мечом».

Большевики растерянно молчали, огорошенные речью неожиданно смелого оратора. Вероятно, и вид у меня был, как у раненой львицы. Смелость всегда импонировала большевикам. Более всех был поражен Канунников, ожидавший благодарностей за визу, и вдруг такой поразительный для него оборот. Я не стала ждать, когда они придут в себя. Быстро повернулась и ушла, как победитель. У выхода из штаба собрались солдаты и о чем-то шептались, очевидно, о приближении к Таганрогу немцев… Они боялись их даже больше, чем большевиков, которым были нужны. Я остановилась и, желая предупредить солдат об опасности (не могла молчать при виде их растерянности), сказа[ла], что начальство заберет все ценности и убежит – для этого в порту уже приготовлены пароходы и лодки, а их – несчастных бросит на произвол германца. Немцы, которые вот-вот нагрянут, за дела начальства расстреляют каждого десятого из них.

Пророчество мое сбылось в свое время: большинство из большевистского начальства убежало, исчезло с награбленными ценностями, обеспечив этим себя, а остальных – «мелкую сошку» бросило на произвол немцев. Их за городом, действительно, расстреливали не жалея, косили пулеметом, как спелую рожь. Делалось это для устрашения большевиков, немцы все-таки побаивались их. Они опасались восстания, так как многие большевики прятались в городе и могли преподнести немало сюрпризов. Немцы же устали от войны и не хотели больше воевать. Они пришли к нам на юг, в богатую житницу, чтобы вывезти хлеб и все съедобное в голодавшую Германию.

Опять какая-то сила, думаю, Рука Господа, повлекла меня за разрешением на въезд в Москву. Покинув штаб, я сразу же пошла за визой. Зачем я это делала – не знаю, ведь мне было совершенно ясно, что муж убит, и ехать в Москву бессмысленно. Несмотря на нелогичность своих действий, я все-таки получила визу и, о счастье, это спасло мне жизнь! О, благодарная Рука Божия, как чудесно вел меня Господь, на которого я уповала и о котором не раз говорила большевикам, не страшась их силы и мести. Да будет благословенно Имя Господа по всей земле, созданной Им, да познают все Своего Творца и воздадут Ему славу…

Тем временем в штабе опомнились и стали совещаться о том, как поступить со мной. Особенно против меня был настроен один студент – еврей по фамилии Барат, боявшийся моей бесстрашности, вероятно, житель Таганрога. Барат не относился к большевистским «сливкам», а принадлежал к левым социалистам, и деваться ему было некуда – бежать не предлагали, и он опасался, что я выдам его белым. Барат сказал, что я постоянно приходила в штаб, знаю их всех в лицо и, конечно, буду мстить за смерть мужа.

Я же и не думала никого выдавать. Ни мой характер, ни вера в Бога и Его правый Суд не позволяли мне сделать этого. Выдать кого-то на смерть я считала грехом и никого, даже личного врага, не выдала никому. Моя вера заставила меня простить даже убийцу своей любимой старшей дочери. Ее убили в шестнадцать лет у меня на глазах, в моей квартире. Да простит Бог убийце, как я его простила… Весь суд я отдала Господу, и только в своей речи вразумляла и обличала в глаза самих большевиков.

Большевики решили поскорее меня арестовать и убить. Признали, что они упустили прекрасный случай схватить меня в штабе. Все прошло бы тихо, никто не узнал бы, что со мной и где я. Но они не знали, что Господь, которого я любила всей душой, сохранит меня от их рук. Еврей Барат хотел моей смерти, другой еврей пожалел меня по воле Божией.

Один из комиссаров, еврей (забыла его фамилию), жил и столовался на квартире у нашей давней знакомой Ольги Авьерино. Поневоле он разговаривал с нею и познакомился ближе уже потому, что большую часть времени проводил дома. Зная о нашем знакомстве, рассказал ей за завтраком о том, что меня должны арестовать. Комиссар отзывался обо мне как о храброй женщине, жалел моих детей. Хотел спасти, но не мог предупредить, чтобы скрылась. По его словам, меня решили вывезти за город и забросать бомбами, чтобы ничего не осталось, и убийство женщины было бы скрыто. Тогда большевики еще считались с этим. Комиссар пожалел меня, просил Авьерино предупредить об опасности и о том, что они спешат с расправой.

Madame Авьерино не решилась предупредить меня сама, вероятно, боялась слежки за нашим домом, было что-то в этом роде. Она немедленно побежала к моей сестре. Город небольшой, расстояния близкие, и мы жили недалеко друг от друга, по одной линии, поэтому время не было потеряно. Рассказав все сестре, она ушла. Сестра же скорее побежала ко мне. В страшном волнении, со слезами на глазах она умоляла меня быть благоразумной, уйти из дома, скрыться, не теряя времени. После всего пережитого я находилась в полной апатии, и в ту минуту мне было решительно все равно. Ответила сестре, что пусть приходят, берут меня, убивают, чем скорее, тем лучше. Видя, что я решила умереть и меня ничем не проймешь, сестра рыдала и на коленях умоляла меня спасти себя ради детей, не оставлять их сиротами.

Тут я поняла, что совсем забыла о детях, и решила последовать совету сестры. В эту самую минуту Е. И. Крассан вернулся домой. Простая случайность – скажут люди, нет – это воля Божия. Узнав, в чем дело, он немедленно отвез нас с Ольгой к греческому консулу, и мы засели в бест. Ее я особенно прятала от большевиков, так как она была красива и привлекательна. Младшую дочь взяла к себе сестра. Она жила в доме Madame Паласовой по соседству с греческим консулом. Таким образом, не встречаясь, мы не теряли друг друга из виду.

Не успел Крассан вернуться в опустевший дом, а он отсутствовал не более пятнадцати минут, ведь консул жил неподалеку, как к нему явились 10–12 вооруженных людей с бомбами за поясом. Вид у них был грозный и неприятный. «Какое счастье, – подумал Крассан, – что я успел спасти невестку и детей». Сам он не боялся, так как тогда консулов еще считали неприкосновенными и не трогали.

На его вопрос визитеры сказали, что пришли арестовать жену генерала Ренненкампфа. Крассан ответил, что они опоздали: я получила визу по распоряжению комиссара Канунникова и еще утром уехала к мужу в Москву. Это они могут проверить через самого Канунникова. Вот что спасло меня! Все проверив, большевики считали, что меня нет в Таганроге, а я жила, хотя и благополучно, но в тревоге, в греческом консульстве.

Консул Спассарис был удивительно воспитанным и образованным человеком, рыцарем в полном смысле слова. Он сказал, чтобы я ни о чем не беспокоилась и жила бы под его покровительством – он не даст большевикам переступить порог консульства. Если они даже и ворвутся, то он расстелет греческий флаг и скажет, что они на территории Греции. Конечно, все это было красиво и смело, но порой я думала, что консул не понимает психологию большевиков. Те из большевиков, с кем я имела дело в Таганроге (не могу говорить обо всей России), в большинстве своем были подонками общества. Именно теперь, когда пришел им конец, они стали особенно опасны. Большевики бежали, и терять им было уже нечего. В последнюю минуту они могли ворваться к нам в консульство, ограбить и убить. Ищи потом ветра в поле.

Все это, как могла, я объяснила консулу. Он согласился со мной и принял меры предосторожности – забаррикадировал на ночь все входы, вооружил ружьями и револьверами находившихся в консульстве офицеров, а их там было немало. Потом я узнала, что Спассарис укрыл у себя и таким образом спас двадцать пять офицеров. Он был единственным консулом в Таганроге, оказавшим такой приют русским офицерам. Это следует помнить.

Мир праху твоему, добрый и храбрый человек. Он умер в Афинах от болезни сердца. Большевики сильно подорвали здоровье консула: держали его в тюрьме, где он заболел сыпным тифом и только чудом спасся от смерти. Все же большевики, которые были в Таганроге до прихода немцев, считались с консулом и уважали его.

Когда мы с дочерью были одни в консульстве и там еще никто не прятался, мы свободно ходили по всей квартире консула и обедали в столовой вместе с его семьей. У них жили обе мои бывшие, преданные прислуги и служили им, а также девушка-румынка при детях, которая не говорила по-русски. Она тоже была надежная, и я не боялась, что прислуга нас выдаст.

Когда же офицеры стали искать спасения от смерти под крышей консула, то я уже не показывалась – сидела с дочерью взаперти в своей комнате. Туда нам приносили еду и все необходимое; открывали мы только на условный стук. Я не знала этих офицеров и не могла им доверять, помнила пример Протопопова, спасшего свою жизнь ценой предательства. Среди них могли быть и большевистские провокаторы. Консул знал не всех. Он всегда сообщал мне фамилию прибывшего, но я их тоже не знала. Очевидно, это были молодые офицеры не из нашего округа, и мы с дочерью решили не подавать признаков жизни.

Наконец, пришел радостный консул и пригласил нас на балкон. Большевики бежали, город был освобожден от их террора. Я была рада подышать свежим воздухом и свободно посидеть на балконе, тем более что окно в моей комнате закрывала плотная занавеска. Это была не лишняя предосторожность. Консул торжественно привел нас на балкон, где уже собрались жена и все его дети. И вдруг я увидела тихо идущие по улице колонны немцев в касках. Они шли не торопясь, торжественно, и их шлемы ясно вырисовывались на фоне пустынных улиц. Жители, очевидно, их боялись и попрятались по своим домам.

Сердце сжалось, рыдания подступили к горлу. Я свободна и дети мои в безопасности!.. Но какой ценой?! Немцы спокойно, как у себя, вошли в город и будут всем распоряжаться, как дома. Они вторглись вглубь России, заберут весь наш хлеб, все съедобное и увезут в Германию. А может быть, останутся и будут хозяевами положения. Значит, врагам я обязана спасением жизни, спасением детей, свободой!.. Какой позор, унижение, и это гордая, непобедимая Россия – моя родина! Какой ужас! Попали из огня да в полымя. Мысли вихрем неслись в моей голове. Какое счастье, что мой дорогой генерал не дожил до такого позора! Я готова была лишиться чувств, мне стало дурно…

Очнулась, когда около меня хлопотали, приводя в чувство… Консул и его жена испуганно спрашивали, что со мной. Я же только лепетала: «Немцы, немцы, какой позор для России». Консул меня отлично понял, у него было очень чуткое сердце. Он сам много пережил, когда турки держали его в заключении и он еле-еле спасся от них бегством. Консул рассказывал мне о своих злоключениях и видел, что я, как русская, переживаю трагедию и позор России… Он оградил меня от расспросов и внимания, еще более усугублявших мое состояние.

На следующее утро я решила оставить гостеприимный дом чудной семьи консула. Надо было дать покой ему и его жене, ожидавшей прибавления семейства. Мы с детьми вернулись в квартиру Е. И. Крассана. Там оставалась только его старуха-тетка с прислугой, а он сам скрывался у друзей в ожидании мести большевиков за укрывательство моей семьи. Они отлично понимали роль во всем этом Крассана, как моего родственника.

Они злились на него еще и за то, что он не позволял грабить богатых греков, которых было немало. Большевики, повторяю, считались с Крассаном как с заместителем греческого консула и защитником греческого народа, проживавшего в Таганроге, но в последние часы перед своим бегством могли и пренебречь его неприкосновенностью. Учитывая все это, Крассан предпочел благоразумно скрыться.

Вернувшись домой, я нашла в нем большой беспорядок, не хватало многих моих вещей – белья и прочего. Конечно, это было дело рук прислуги Е. И. Крассана – несносной, хитрой, вороватой и бессердечной женщины. С приходом большевиков она ничего не делала и целыми днями пропадала на митингах, расстрелах и тому подобных собраниях большевиков. Она говорила, что наступила свобода и можно не работать на господ.

Ничего нельзя было сказать, и мы сами делали, что могли. Она же аккуратно приходила к обеду и ужину и ела то, что мы готовили. Это была своеобразная свобода: мы должны были служить ей. Жалованье же свое она получала аккуратно и, ничего не делая, не стыдилась его брать. К тому же она имела даровую квартиру и стол. Вот так вся прислуга и рабочие поняли свободу. Они решили, что могут сесть на шею своим работодателям, заставить их работать на себя и содержать. Это был отнюдь не единичный пример. Кроме того, прислуга нередко без жалости выдавала большевикам своих кормильцев. И спохватывалась, что невыгодно для себя поступила только тогда, когда с убийством главы семьи оставалась на улице.

Мы вернулись домой в страстную субботу, и мне надо было позаботиться, чем накормить семью. В этот день и базар, и все магазины рано кончали работать. Все уже закрывалось, и нам предстояло голодать три дня – столько раньше праздновали Пасху. Все-таки я успела купить хлеба и половину большого осетра. Ничего другого на базаре не было. Волею Божию мы должны были все праздники есть этого осетра, вареного и жареного. Можно сказать, продолжали поститься, но нам было все равно. Разговелись яичками, немного которых мне удалось достать. Детей ничего не радовало: с ними не было ни отца, ни любимого дяди Крассана. Они предполагали, что и добрый, ласковый дядя тоже убит. Это я от них скрывала, не желая еще более омрачать большой праздник Воскресения Христова. Дети очень обрадовались, когда дядя вернулся несколько дней спустя.

Я отправилась в греческую церковь к знакомому священнику и просила отслужить панихиду по своему мужу. К моему удивлению, священник отказался. Сказал, что не может этого сделать, так как тело мужа не найдено и нет достоверных сведений о его смерти, может быть, он жив. Домой мы с детьми вернулись грустными от того, что не выполнили своего желания помолиться в церкви о дорогой душе по обычаю православных."
Tags: История Россия, История. Таганрог, Ренненкампф
Subscribe
Buy for 300 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment