skif_tag (skif_tag) wrote,
skif_tag
skif_tag

Categories:

Вспоминает В.Н.Ренненкампф

Приходя к мужу, я часто заставала его среди солдат, которые льнули к нему, как мухи к меду, и слушали, открыв рот. Тогда он напоминал мне хорошую няню, рассказывающую детям занимательные сказки. Солдаты неохотно покидали свои места, считая меня помехой своему счастью, виновницей того, что они теряют драгоценное время, когда могли бы слушать старого генерала. Они не расставались с мужем до поздней ночи, с сожалением уходили из его комнаты, сдаваясь на увещевания более разумных, говоривших, что уже поздно, и немолодой генерал устал. Солдатики с нетерпением ожидали следующего утра, чтобы снова беседовать с мужем, и никак не могли его наслушаться.

Они заботились о генерале и старались всячески ему угодить. Предложили, например, поставить в следующей комнате отличную постель, чтобы он спокойно и хорошо спал. По их мнению, спать в приемной комиссара на диване ему было неудобно из-за шума. Эта приемная была первой при входе дом, и по коридору постоянно ходили днем и ночью, т. к. штаб большевиков никогда не закрывался. Но генерал отказался. Сказал, что он не неженка, ему и здесь хорошо. Это были русские солдаты, не испорченные революцией и пропагандой, и среди них росла популярность моего мужа. Начальство, очевидно, не интересовалось ими. Вероятно, не до того ему было – все мысли большевистского руководства сводились к тому, как спасти свою шкуру от приближавшихся немцев.

Меня удивляли свобода, предоставленная штабным, и отсутствие надзора за ними. Очевидно, у них было мало работы, а беспорядка – сколько угодно. Комиссары бывали в штабе час-другой, что они делали все остальное время, неизвестно. Скорее всего, занимались своими собственными делами. Посетители же, приходившие в штаб, часто не могли добиться никакого толку – в нем царили беспорядок и полное безначалие.

Все-таки Канунников и K° не оставляли надежду уговорить генерала Ренненкампфа возглавить советскую армию. Комиссар снова предложил ему должность главнокомандующего, но все было безрезультатно – генерал отвечал отказом… Видя, что им не сломить П. К. Ренненкампфа, большевики прибегли к другому способу, считая, вероятно, его более действенным, но и на этот раз они ошиблись в своих ожиданиях.

Как-то в штабе попросили зайти к Канунникову, который хотел меня видеть. Я подумала, что собираются запретить свидания, или мужа куда-либо перевели, но оказалось ни то ни другое, а нечто более важное. После двух-трех незначительных фраз Канунников приступил к делу. Сообщил об отказе мужа командовать их армией, о том, что генерала предупредили: если будет настаивать на своем отказе, его расстреляют. По словам Канунникова, большевики рассчитывали, что я смогу склонить мужа на их сторону. В обмен комиссар обещал вернуть все наше состояние и имущество, дать нам прекрасную жизнь…


Я не прерывала его. Хотела услышать все, что он намеревался мне сказать. Затем спокойно, глядя комиссару прямо в глаза, достойно ответила, что так или иначе я теряю своего мужа. Если его расстреляют, то он погибнет с честью. Если же он примет предложение большевиков, то я сама откажусь от него… Такого ответа Канунников не ожидал. В нескольких словах я передала генералу свой разговор с комиссаром. Мой дорогой, незабвенный муж с гордостью сказал, что его жена не могла ответить иначе.

Я видела, что дела моего мужа плохи, и вместе с несколькими офицерами решила его освободить. Для этого мы планировали неожиданно напасть на штаб. У этих офицеров сохранилось оружие. К тому же мы рассчитывали, что многие солдатики примкнут к нам. К моему удивлению, генерал не одобрил наших планов. Он поблагодарил за заботу, но категорически отказался бежать. Не хотел рисковать жизнью молодых офицеров и моей. Как обидно, <что> муж не захотел рискнуть с нами!

Вскоре подвернулся еще один случай спасти генерала. В штабе находился студент, некто Готлобер – левый революционер по своим убеждениям. Он разочаровался в большевиках, понял, что идеи у них – одно, а претворение их в жизнь – совсем другое, и ему с ними не по пути. Решил все бросить и бежать от них подальше, пока сам цел. Не того ждал от революции, и не такой она оказалась, как он себе представлял.

За несколько дней до побега Готлобер тайком пришел ко мне, рассказал о своих намерениях и предложил взять с собой моего мужа. Он был убежден, что я его не выдам, видел мои страдания и жалел нас с мужем. Готлобер тогда еще пользовался полным доверием большевиков и сопровождал генерала во время ежедневных прогулок вдали от штаба. Как-то муж выразил желание исповедоваться и приобщиться в церкви. Он знал, что его скоро убьют, и хотел приготовиться к смерти как христианин. Большевики ничего против не имели, и тот же студент и еще один солдатик сопровождали моего мужа в церковь.

Муж был лютеранином, но, выйдя в отставку, принял православие. В последний раз в своей жизни он исповедовался и приобщился в Греческой Православной Церкви. Я знала, что генерал будет там, и тоже пришла на богослужение. По дороге в церковь Готлобер сообщил мужу о своем плане бегства. Генерал поблагодарил его и отказался. Я очень хотела, чтобы муж бежал и спасся, но и на мои уговоры он не соглашался. Генерал не доверял Готлоберу. Думал, что стоит ему только отвернуться, как Готлобер выстрелит в спину.

Готлоберу я сказала, что мы не можем согласиться на его предложение, так как у нас нет денег. По словам студента, в деньгах он не нуждался – штаб был просто завален богатством, и с ним не знали, что делать. «Конечно, все это краденое, но не будьте щепетильны, – сказал он. – Вас так же обокрали, и часть вашего имущества находится в штабе, в мешках золота».

Я не могла иначе объяснить отказ мужа, не хотела его оскорбить, сказать, что генерал не верит евреям и презирает их. Мне казалось, что Готлобер с симпатией относился к мужу, много с ним говорил и хорошо его узнал. Я хотела ему верить, даже, можно сказать, верила. Он был неплохим человеком, хотя летами совсем юный, студент-первокурсник. Спустя пару дней мы узнали о побеге Готлобера. Больше его не видели, что с ним стало и где он – Бог ведает.

Муж не хотел бежать, отклонял все возможности для побега. Расстаться с Родиной, с Россией ему казалось немыслимым. На все мои уговоры бежать за границу он, грустно улыбнувшись, отвечал, что не может жить без России.

Время шло. Большевики видели, что генерал не принимает их предложения, живет спокойно, не боясь расстрела, не готовится к бегству, дабы избежать своей участи, и снова попытались его уговорить. Канунников вновь рассказывал ему обо всех преимуществах, если он примет их предложение, но все было напрасно. В третий раз комиссар поставил ультиматум: или принять командование, или расстрел. Как и прежде, генерал отказался от предлагаемой «чести» и сказал, что он никогда не был предателем.

Придя однажды к мужу на свидание, я увидела в той же комнате двух неприятных незнакомцев. Это были плюгавенькие невзрачные черкесы. Небольшого роста, уродливые, обвешанные оружием, они громко и вызывающе похвалялись своей храбростью в убийстве беззащитных офицеров и тем, как их мучили, прежде чем убить. Очевидно, это были палачи. Их разговоры привели меня в ужас, и я плохо скрывала свое состояние от мужа. Генерал по своему обыкновению хотел меня успокоить, просил не обращать внимания на этих черкесов, назвал их хвастунишками. Он старался перевести разговор на другие темы, но сердце мое было неспокойно. Я не могла отделаться от мысли, что этих палачей привезли для генерала.

Перед самым моим уходом муж подтвердил мои опасения. Он не выдержал и сказал, что солдаты, находившиеся при штабе, отказались его расстрелять. И большевики, не имея возможности наказать всех этих храбрых молодцов за отказ, выписали палачей из Ростова. Штабные солдаты, между тем, не служили под начальством моего мужа, не знали его и не им он делал добро. Но они знали, что он – Ренненкампф, и любили его. По словам генерала, эта любовь солдат была для него большим счастьем и самой лучшей наградой в жизни. Я поняла своего мужа: он так любил и ценил русского солдата, знал и понимал его, называл «серым героем». Муж жалел солдат и всегда заботился о них, помнил, что именно от «серого героя» зависели наша победа и успех в войнах.

31 марта около двух часов дня мы вместе с Татьяной и Ев[гением] Ивановичем Крассаном пришли к мужу. Я будто чувствовала, что мы больше не увидим нашего дорогого генерала, и это было прощанием с ним. Он очень обрадовался нашему приходу. Муж чувствовал, что его убьют сегодня или завтра, что он видит нас в последний раз, и хотел проститься с нами.

Меня с детьми генерал поручил Е. И. Крассану. Снял обручальное кольцо, с которым не расставался никогда, даже в Петропавловской крепости. Тогда от него отобрали все, но он просил оставить ему это кольцо, и его оставили, чему я не раз дивилась. Просто непостижимо, как ему оставили этот кусочек золота. Мне это кольцо было очень велико, поэтому он просил Крассана надеть его на палец, чтобы благополучно донести до дома и не потерять.

Свой крестильный крест и икону, которую всегда носил на цепочке, генерал отдал Татьяне, как бы благословляя ее. Мне он передал свой перстень с камеей – выгравированным гербом Ренненкампфов. Он очень дорожил этой семейной реликвией и всегда носил ее. Ничего ценного у мужа не осталось. Наконец, он достал из кармана бумажник со ста рублями, решил не отдавать их нам, а оставить деньги «им» как плату за работу, и положил деньги обратно.

Посидели тихо, а потом он говорил с нами по душам. Сказал, что хотел бы еще пожить и увидеть, во что выльется революция, но смерти не боится, не раз смотрел ей в глаза. Генерал хотел умереть храбро и молил об этом Господа; жаловался на сердце, боялся, если случится сердечный приступ, чтобы большевики не приняли его за страх перед ними, которого не было. Просил меня исполнить две предсмертные просьбы. Сказал, что должна обелить его имя от клеветы. Он хотел, когда все волнения в России улягутся, чтобы его действия и на войне, и в 1905 г. во время усмирения Сибири были бы вынесены на всенародный суд. Генералу было тяжело умирать, зная, что враги оклеветали его перед народом за 1905 г. как палача и человека без сердца. Он исполнял свой служебный долг. Казнили только террористов, убивавших людей. Их дела решал суд, а не один генерал. В его карательной экспедиции было мало жертв, и Царь остался этим недоволен. Усмирение Сибири было быстрым, а не кровавым. «Все это найдешь в моих документах», – сказал муж.

Генерал просил опровергнуть по суду клевету Сухомлинова, пытавшегося сделать его предателем. Ведь были люди, которые верили военному министру, намекавшему на немецкую фамилию моего мужа. Но тот не хотел следовать советам и смени[ть] свою славную фамилию, скрыться под какой-либо другой, как это сделали многие «страха ради иудейского». Генерал остался таким, каким был, продолжал любить свою Родину – Россию, которая в последнее время стала для него мачехой. Он отдал за нее свою жизнь, хотя мог бы спастись, даже перед страхом смерти не изменил своим убеждениям.

Второй просьбой мужа было не выдавать его убийц. С приходом немцев, по его словам, все начнут искать возмездия и мстить большевикам за их дела. Меня же он просил этого не делать. Главари, считал муж, убегут, бросив свою мелкую сошку. Бог с ними, они сами не знают, что творят.

Генерал оставил мемуары о своей деятельности во время войны с Германией с подлинными документами и лентами всех приказов начальства, которое не раз подводило и даже сознательно обманывало его. По словам мужа, из мемуаров видно, что на войне он действовал правильно. Отдал их мне – завернутую в газеты кипу писчей бумаги (писал он во весь лист) толщиной в 1/2 четверти аршина – и просил издать. Всех нас поцеловав и благословив, генерал попрощался, и мы расстались, чтобы больше уж на земле не встретиться.

Тяжелую ношу понесла я домой, но еще тяжелее было на душе. Невыносимый гнет от того, что ничем не могу помочь, ничто уже не спасет его, моего дорогого и единственного. За что, за что гибнет человек без суда, без вины, по воле темных людей, выплывших из подполья в вершители судеб людей и страны… Но да будет воля Господня! Бог это допустил, ибо и волос с головы человеческой не упадет без Его Святой воли.

Настала ночь… Спать я не могла, лишь временами находилась в забытье. Наступило утро, лучше бы его не было… Безысходная тоска… Не нахожу себе места… Вдруг тихий стук в дверь. Кто бы это мог быть так рано, чуть свет? Оказалось, что это – офицер Шмит из канцелярии штаба большевиков, которому они не особенно доверяли. Не будучи большевиком, он играл роль сочувствующего, являясь, как я его поняла, в действительности агентом «белых».
Шмит симпатизировал нам, и однажды, когда я уходила из штаба, поцеловал мне на прощание руку и обещал, что пока он в штабе, муж мой будет цел.

Увидев у своей двери бледного и встревоженного Шмита, я поняла: случилось плохое. Прерывающимся голосом он просил прощения за то, что не смог сдержать своего обещания – мужа расстреляли прошедшей ночью. По словам Шмита, большевики, раскрыв его план, услали его по выдуманным делам, а когда он вернулся – генерала уже увезли из штаба. Шмит очень спешил и быстро ушел. Вскоре большевики его раскрыли, пытали и хотели убить, но ему удалось бежать.

Я никак не могла опомниться от известия, хотя мы всё знали и ждали этого. Стояла ошеломленная, не имея силы двинуться с места. Да, в душе человека всегда живет надежда на чудо, мало ли их было в моей жизни, но на этот раз чуда не произошло. Все кончено – мужа больше нет. Все-таки я решила пойти в штаб и все проверить. Знала, что на этот раз могу не вернуться оттуда домой, погибнуть вслед за мужем, но мне было все равно. Устала жить, устала страдать, осталась одна без мужа, без защитника и опоры в жизни. Все-все гибло и не хотелось жить.
Tags: История Россия, История. Таганрог, Ренненкампф
Subscribe
Buy for 300 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments