skif_tag (skif_tag) wrote,
skif_tag
skif_tag

Писатель - отцу и учителю



Серафимович — Сталину о советской медицине и о других вопросах
16.05.1935


Тов. Сталин.

Зимою я не могу ездить — простужаюсь, болею. Все теплое время по колхозам, совхозам, новостройкам в поездках. Работаю над мужичком, которого переломило в колхозное состояние. Данного мужичка превосходно изобразил Шолохов. Мне бы хотелось внести какой-то синтез, чтоб не повторяться. А для этого надо понаблюдать много колхозов, присмотреться, биографии, и в разных местах. Боюсь, не одолею, сорвусь — туго идет. Как бы ни шло, работать нужно.

До сих пор я пользовался ЦИКовским жел[езно] дорожным билетом. Отняли. Для моей работы это — драгоценность. Теперь тяжело.
Дело не в материальной стороне, — я готов оплачивать свои поездки. Драгоценно то, что я в любой момент, в любом направлении, в любом поезде, в любом вагоне, даже переполненном — постоишь в коридоре, — без всяких хлопот, ожиданий, посыла носильщиков, часто без возможности достать билет, я, не теряя времени и сил, еду, куда в данный момент нужно. Был же у меня случай (до получения ЦИКовского билета) — на Тихорецкой провалялся 1½ суток. Мимо идут поезда, никак не влезу в переполненные вагоны — кондуктора задом удивительно ловко скидывали со ступенек. В отчаянии нанял двух носильщиков, они вперли меня на площадку, а потом коленками вогнали в вагон, — было сдох. Если возможно, очень бы просил, чтоб мне давали ЦИКовский билет, хотя бы только на теплое полугодие с оплатой поездок.

2. Получил я сведения о травле слоем врачей-туберкулезников д-ра Слободяника (работает в Кремле). Коновод травли — проф. Хольцман, директор Моск[овского] Туберк[улезного] Института, бывший член ЦК меньшевиков, ныне кандидат ВКП(б). Слободяник — прекрасный, знающий врач. Беспартийный. Безупречно честный. Кремлевские больные и тов. Ходоровский наилучшего о нем мнения. Об этой травле я отказывался писать: об отдельных случаях всяких неполадок пусть молодежь пишет. Но, когда познакомился с делом подробно, ахнул, — страшно, тов. Сталин. Ведь это не отдельный случай, это — система. Это — организация, перед которой до сих пор все бессильны. Это — боевая организация старых врачей, пронизывающая все учреждения, наркоматы, общества, редакции, учебные заведения, частные квартиры, — всюду свои агенты. Пусть у организации нет явной структуры, нет устава, все делается в частном порядке, но фактически — это организация.

Молодые врачи в полном подчинении — пикнуть не смеют. Когда с ними говорят о травле в течение 10 лет д-ра Слободяника, они страшно возмущаются, предварительно оглянувшись по сторонам.

— Так почему же вы не протестуете?!

— Ведь мы жить хотим. У нас семьи, дети, и нас точно так же затопчут.

Я написал статью. «Известия» охотно взяли, сейчас же набрали и... Но сейчас же вся организация была оповещена, хольцманисты навалились на Бухарина; он закачался, оказался общественным трусом, стал вилять, оттягивать, послал в НКЗ, а там же хольцманисты дома у себя — зам. Наркома Гуревич друг Хольцмана.

Я в «Правду». А там уж хольцманисты, и «Правда» заявляет: «мы с профессурой ссориться не намерены»... «Правда», которая не щадит, если они не правы, наркомов, попятилась перед Хольцманом. Какая же это мощная организация!

Кто же такой Хольцман? Это — «арап», — говорят врачи, которых я опрашивал, и которым доверяю. Ловкий, пронырливый, изворотливый, бесконечно наглый, ни перед чем не останавливается. Он пользуется научным именем несоответственно своему научному багажу. Таково мнение врачей независимых.

Привозят в Моск[овский] Туберкулезный Институт тяжело больного старого большевика Анского А.Я. Осмотрел его проф. Хольцман, призывает д-ра Слободяника, который тоже осмотрел и говорит:

— Вы что думаете с этим больным делать?

— Как что! Лечить.

— Бросьте. Ему ничего не поможет, — безнадежен. Хорошо, если протянет недели три, да едва ли. Не мучайте его. Пусть лежит и спокойно умирает. Во имя интересов всего общества надо лечить тех, кого можно вылечить, не растрачивать впустую силы.

Слободяник все-таки взял его в свою палату, стал лечить, тот поправился и до сих пор благополучно работает в Партконтроле ЦК.

Привозят в Институт тяжело больного старого партийца тов. Фирсова. Осмотрели Хольцман, Слободяник. Хольцман говорит:

— Вы что намерены с ним делать?

— Лечить.

— Вы — молодой врач. Вам надо научно расти. Послушайте моего дружеского совета, — не на трупах же вам учиться. Оставьте. Недели 3–4 осталось, да и то едва ли. Пусть лежит и спокойно умирает.

Жене, матери и брату Хольцман заявил, больной безнадежен, надежды никакой, и трех недель не выживет.

Слободяник взял больного в свою палату, стал лечить, больной поправился и благополучно работает в Партконтроле ЦК.

Буквально такая же история повторилась с т. Челяповым. Ему предложили «спокойно умирать», Слободяник его взял в свою палату, вылечил, и он читает сейчас лекции в Комакадемии.

И с тов. Смирновой (жена видного работника Смирнова — работает сейчас в СТО), та же самая история — предложили умирать спокойно, — Слободяник поставил на ноги, и теперь это — хороший работник.

А вот примеры наоборот. Партийка Гумма заболела туберкулезом. Хольцман осмотрел и заявил: «У нее никакого туберкулеза нет». А у нее открылось кровохарканье, каверны. Слободяник поставил на ноги, но в течение нескольких лет процесс возобновляется от времени до времени, запущен, и сейчас она сильно больна.

Конечно, врачебные ошибки неизбежны, но когда слагаются в систему — подозрительно.

Хольцман клал в одну палату вместе больных с открытым процессом (в мокроте — палочки) и больных с закрытым (палочек в мокроте нет). Первые для окружающих ядовито заразительны; вторые — безопасны (и первые заражали вторых и вообще выздоравливающих). Когда Хольцману говорили, что их надо разделить, он отвечал: «нет, ничего, это не опасно», — вопреки основным положениям медицины. И только когда завязалась борьба, он разделил больных.

Хольцман возненавидел Слободяника, возненавидел за то, что тот вылечивал вопреки его указаниям, за то, что указывал на непорядки в Институте (потребовал чистоты в комнате, где накладывается пневмоторакс), за то, что обличил д-ра Фурмана, который подсунул для пневмоторакса аппарат, наполненный гноем (д-р Фурман трясется, что его выкинут из НКВД, где он накладывает пневмоторакс, поэтому особо ненавидит Слободяника). Когда Слободяник написал статью в «Известиях» — «На борьбу с рутиною в лечении туберкулеза», Хольцман двинул на Слободяника всю свою организацию, и его растоптали. И уже ничто, ничто не могло спасти Слободяника — ни Прокуратура, ни профсоюз, ни печать, ни РКИ, которая выносила постановления в пользу Слободяника, не приводившиеся в исполнение. Шла громада неписаной организации. Она истоптала до 40 изобретений, предложений Слободяника, часто очень ценных.

Хольцман, конечно, выбросил из своего института Слободяника. Его пригласил для научной работы директор Научно-туберкулезного института, старый большевик, тов. Шифман. Он сердечно относится к Слободянику, от всего сердца хочет ему помочь, глубоко возмущенный дикой травлей Слободяника.

Недавно д-р Слободяник приносит ему свое новое изобретение. Тов. Шифман радостно одобрил и говорит:

— Вот что. Хольцмановская организация, конечно, не позволит изобретению осуществиться. Я предлагаю: передать изобретение другому врачу (у меня есть надежный врач-коммунист). Он от своего имени опубликует. А через год, когда изобретение пойдет в ход, и сама хольцмановская организация будет его использовать, мы скажем: а это — изобретение Слободяника, которого вы травили. И права его будут переданы тебе. Другого выхода нет!

Да, это что же такое, наконец: честный старый коммунист, с прекрасным именем, директор крупного научного института, и молодой даровитый советский врач — должны лезть в подполье!!

Хольцмановская организация обладает громадной силой проникновения, — она пролезла даже в «Правду» в лице фельетониста Аграновского (он — врач), которому редакция поручила ознакомиться с моей статьей и доложить свое мнение. И он доложил, что с профессурой ссориться нельзя, что оставление гноя в аппарате — мелочь, что статья основана на односторонней информации.

Да ведь вся статья основана на документах (я бы очень просил Вас взглянуть на нее — прилагаю)2. Я опросил товарищей, которым Хольцман предлагал спокойно умирать. Они все подтвердили с великим возмущением. Они еще раньше подали по этому поводу заявления в Сов. Контроль; ведь это же все можно проверить.

Я убедительно, убедительнейше прошу Вас разрешить мне выступить в печати. Я прошу Вас дать указание «Правде» (или «Известиям») поместить мою статью, но целиком, без поправок. А то в редакции шла речь о том, чтоб рассказать о бедненьком д-ре Слободянике, которому никак не удается осуществить свои изобретения, не трогая Хольцмана и хольцманистов.

Ведь если статья будет напечатана, перед Хольцманом и его однокашниками широкая возможность привлечь меня к суду за клевету. И, если я не прав, я буду убит как клеветник, а они будут окружены ореолом. Никакие комиссии, никакие расследования не помогут. Надо начинать с печати. Но этого-то Хольцман как смерти боится.

Я Вам и десятой доли не передал материала, который я имею в этой области, и даю Вам слово, от него становится жутко.

И последнее. Горький чрезвычайно важный вопрос поднял — о языке. Некоторые ошибки в том, что он излишнее внимание уделил словечкам, разным «скокулёзило». От этого легче всего избавиться, и молодежь после статьи Горького избавляется. А вот об углубленном развитии языка литературно правильного, об этом не говорят. Тут ведь тоже идет революционный трудный процесс. К сожалению, за это взялись корректоры, редакторы, издатели — все, кто так или иначе прикосновенен к рукописям. И тут удивительные вещи происходят: художественный язык стараются выхолостить, обесцветить, омертвить, сделать его грамматически правильно протокольным; убивают метафоры; сравнения; убивают индивидуальность языка, — все под одинаковый ранжир. Приходится отбиваться, грызться, — это раздражает, отвлекает силы. Молодежь стонет. Если так продолжится, художественному языку грозит опасность. И тем не менее я бы не обратился к Вам (к культпропу в лице т. Юдина бесполезно). Но когда на собрании партактива писателей тов. Волин, делая доклад о работе Главлита, заявил: «мы ставим себе задачей не только следить за политической стороной книги, но и за ее чисто художественной стороной, языком и проч.»... Тут я решил обратиться к Вам. Будь он семи пядей во лбу, Волин, разве он один может разрешать вопросы языка, художественного оформления. Это дело сложнейших дискуссий, дело критики, столкновения мнений, это дело коллектива. В этом чиновничьем подходе большая опасность.



С коммунистическим приветом

А. СЕРАФИМОВИЧ3



16.V.35 г.



РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 806. Л. 104–111. Машинописная копия. Подчеркивания Серафимовича. Имеются подчеркивания рукой неизвестного и пометка: «Статья в архив не поступила» (Там же. Л. 104). Пометка рукой Сталина: «Членам ПБ. И. Ст.». 1 июня 1935 г. было размножено 30 экземпляров машинописи письма (подпись Хряпкиной). Материал Политбюро П1911.

Там же. Л. 112–116 (с оборотами). Рукописный подлинник. Пометка рукой Сталина: «Мой Арх. И. Ст.».



Хольцман Вольф Семенович. Род. 1886, г.Москва;  кандидат в члены ВКП(б), обр. высшее, директор Туберкулезного института Наркомата здравоохранения СССР, прож. в Москве: ул.Горького, д.6, кв.38.
Арестован 4 июля 1939. Приговорен ВКВС СССР 8 июля 1941 по обв. в шпионаже, участии в к.-р. террористической организации. Расстрелян и похоронен на "Коммунарке" (Моск. обл.) 30 июля 1941. Реабилитирован 16 июня 1956.



Tags: История. СССР
Subscribe
Buy for 300 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment