skif_tag (skif_tag) wrote,
skif_tag
skif_tag

Смута. Из дневника Зинаиды Гиппиус

<1917>


7 ноября, вторник
(поздно)

Да, черная, черная тяжесть. Обезумевшие диктаторы Троцкий и Ленин сказали, что если они даже двое останутся, то и вдвоем, опираясь на «массы», отлично справятся. Готовят декреты о реквизиции всех типографий, всей бумаги и вообще всего у «буржуев», вплоть до хлеба.

Госуд<арственный> Банк, вероятно, уже взломали: днем прошла туда красная их гвардия, с музыкой и стрельбой.


Приход всяких войск с фронта или даже с юга — легенды. Они естественно родятся в душе завоеванного варварами населения. Но это именно легенды. Фронт — без единого вождя, и сам полуразвалившийся. Казакам — только до себя. Сидят на Дону и о России мало помышляют. Пока не большевики, но... какие же «большевики» и эти, с фронта дерущие, пензенские и тамбовские мужики? Просто зараженные. И зараза на кого угодно может перекинуться. И казаки пальцем не пошевелят для вас, бедные россияне, взятые, по команде немцев, в полон собственной чернью.

Знаменитая статья Горького оказалась просто жалким лепетом. Весь Горький жалок, но и жалеть его — преступление.


10 ноября, пятница

Длится. Сместил Ленин верховного главнокомандующего Духонина. Назначил прапорщика Крыленко (тов. Абрама). Неизвестно, сместился ли Духонин.

Объявлено самовольное «перемирие». Германия и в ус не дует, однако.

Далее: захватили в Москве всю золотую валюту. Что еще? «Народн<ых> соц<иалистов>» запретили. За агитацию любых списков, кроме ихнего, бьют и убивают. Хорошенькое Учредительное Собрание! Да еще открыто обещают «разогнать» его, если, мол, оно не будет «нашим».


17 ноября

С каждым днем большевицкое «правительство», состоявшее из просто уголовной рвани (исключая главарей-мерзавцев и оглашенных), все больше втягивает в себя и рвань охранническую. Погромщик Орлов-киевский — уж комиссар.

Газеты сегодня опять все закрыли.

В Интимном Театре, на благотворительном концерте, исполнялся романс Рахманинова на (старые) слова Мережковского «Христос Воскрес». Матросу из публики не понравился смысл слов (Христос зарыдал бы, увидев землю в крови и ненависти наших дней). Ну, матрос и пальнул в певца, в упор. Задел волосы, чуть не убил.

Сутки на улицах стрельба пачками. «Комиссары» решили уничтожать винные склады. Это выродилось в их громление. Половину разобьют и выльют — половину разграбят: частью на месте перепиваются, частью с собой несут. Посылают отряд — вокруг него тотчас пьяная, зверская толпа гарнизы, и кто в кого палит — уж не разобрать. Около 6-ти часов, когда мы возвращались домой, громили на Знаменской: стрельба непрерывная...


1 декабря, пятница

Винные грабежи продолжаются. Улица отвратительна. На некоторых углах центральных улиц стоит, не двигаясь, кабацкая вонь. Опять было несколько «утонутий» в погребах, когда выбили днища из бочек. Массу растащили, хватит на долгий перепой.

Наш еврей-домовладелец, чтобы спасти себя, отдал свою квартиру в распоряжение Луначарского «для просветительных целей». Там поселился фактор большевиков Гржебин (прохвост), реквизировал себе два автомобиля, налепил на дверь карточку «Музей Минерва» — и зажил припеваючи. Сегодня к нему от Манухина пошел обедать Горький. Этот страдальческий кретин тоже малограмотен: тоже поверил «Правде»: нашли кадетский заговор! Ив. Ив. даже ужаснулся: «Ну, идите к Гржебину есть мародерские пироги!»


2 декабря, суббота

Продолжается громленье винных лавок и стрельба. Ни малейшего, конечно, Учредительного Собрания. Зато слухи о «мирном» занятии немцами Петербурга — все осязательнее. Говорят, будто город уже разделен на участки (слухи, даже вздорные, часто показательны).

Глубокая тайна покрывает большевицкие и германские переговоры.

Явился М. И. Туган-Барановский. Смеется, толстое дитя, рассказывает, как был в Украинской Раде министром финансов. И как это хорошо — Рада. Почему же ушел? — Да так. Сюда в университет приехал. Ведь он же профессор! А лекций-то нету. — А еще почему? — Да они уже там стали такое делать, что я и не согласен. В Госуд<арственный> Банк полезли, а я министр финансов. Четыре губернии, не спросясь, аннексировали. Ну, это уж что ж... А так — хорошо!


5 декабря, понедельник

Ничего особенного. Погромы и стрельба во всех частях города (сегодня 8-ой день). Пулеметы так и трещат. К ним, к оргиям погромным, уже перекидывающимся на дома и лавки, — привыкли. Раненых и убитых в день не так много: человек по 10 убитых и 50 раненых.

Забастовали дворники и швейцары, требуя каких-то тысяч у домовладельцев, хотя большевики объявили дома в своем владении. Парадный ход везде наглухо закрыт, а ворота — настежь всю ночь. Так требуют дворники.

Офицеры уже без погон. С погонами только немцы, медленно и верно прибывающие.

В Крестах более 800 офицеров сейчас. «Правда» объявила: это «офицеры, кадеты и буржуи расставили винные погреба для контрреволюционного превращения народа в идиотов».

Как выпьешь — так оно и ясно. Кончил с погребом — иди громить буржуя. Сам виноват, зачем «контрреволюционно расставлял погреба».



1918


1—2 января


Ничего не изменивший, условный Новый год. Т. е. изменивший к худшему, как всякий новый день. Часто гасят электричество: первого зажгли всего на час, от 5 — 6. Остальное время — черный мрак везде, и на улице: там, при 20° мороза, стоит еще черный туман.

Хлеба, даже с палками и соломой, почти нет.


4 января, четверг

Свет еще не погас, но спички и огарок у меня под рукой.

Идиотское «покушение» на Ленина (в глубоком тумане, будто бы, стреляли в его автомобиль, если не шина лопнула), заставило «Правду» изрыгать угрозы уже нечеловеческие. Обещают «снести сотни голов» и объявляют, что «не остановятся перед ЗВЕРСТВОМ».


Для памяти хочу записать «за упокой» интеллигентов-перебежчиков, т. е. тех бывших людей, которых все мы более или менее знали и которые уже оказываются в связях с сегодняшними преступниками. Не сомневаюсь, что просиди большевики год (?!), почти вся наша хлипкая, особенно литературная, интеллигенция, так или иначе, поползет к ним. И даже не всех было бы можно в этом случае осуждать. Много просто бедноты. Но что гадать в разные стороны. Важны сегодняшние, первенькие, пошедшие, побежавшие сразу за колесницей победителей. Ринувшиеся туда... не по убеждениям (какие убеждения!), а ради выгоды, ради моды, в лучшем случае «так себе», в худшем — даже не скажу Вот этих первеньких, тепленьких, мы и запишем.

Запишу их за чертой, как бы в примечании, а не в тексте, и не по алфавиту, а как они там, на той ли другой службе у большевиков, выяснялись.


__________


1. Вот они.

1. Иероним Ясинский, — старик, писатель, беллетрист средней руки.

2. Александр Блок — поэт, «потерянное дитя», внеобщественник, скорее примыкал, сочувствием, к правым (во время царя), убежденнейший антисемит. Теперь с большевиками через лево-эсеров.

3.Евгений Лундберг — захудалый писатель, ученик Шестова.

4. Рюрик Ивнев — ничтожный, неврастенический поэтик.

5. — — — Князев — мелкий поэт.

6. Анд<рей> Белый (Б. Бугаев) — замечательный человек, но тоже «потерянное дитя», тоже через лев<ых> эсеров, не на «службе» лишь потому, что благодаря своей гениальности не способен вообще быть на службе.

7. Серафимович
всякая беллетристическая и другая мелкота из неважных, 2 первые больше писали, имеют книги, бездарные

8. Окунев

9. Оксенов

10. Рославлев

11. Пим. Карпов

12. Ник. Клюев
Два поэта «из народа», 1-й старше, друг Блока, какой-то сектант. 2-й молодой парень, глупый, оба не без дарования.

13. Серг. Есенин

14. Чуковский, Корней — литер<атурный> критик, довольно даровитый, но не серьезный, вечно невзрослый, он не «пот<ерянное> дитя», скорее из породы «милых, но погибших созданий», в сущности невинный, никаких убеждений органически иметь не может.

15. Иванов-Разумник — литер<атурный> критик очень среднего дарования и вкуса, тип не Чуковского, иной. Лев<ый> эсер, в сущности без влияния. Озлобленный.

16. Мстиславский-Маслов<ский> — офицер гл<авного> штаба, журналист, писал при царе и в лев<ых> журналах, и в официозе. Был в об. оп., заподозрен в 15 г. в провокации. Деятельный лев<ый> эсер, на службе у большевиков, ездил даже в Брест.

17. Алекс<андр> Бенуа — изв<естный> художник, из необщественников. С момента революции стал писать подозрительные статьи, пятнающие его, водится с Луначарским, при царе выпросил себе орден.

18. Петров-Водкин — художник, дурак.

19. Доливо-Добровольский — невидный дипломат-черносотенник; на службе у б<ольшевиков>.

20. Проф. Рейснер — подозрительная личность, при царе писал доносы; на службе у большевиков.

21. Лариса Рейснер — его дочь, поэтизирующая с претензиями, слабо; на службе.

22. Вс. Мейерхольд — режиссер-«новатор». Служил в Императорских Театрах, у Суворина. Во время войны работал в лазаретах. После революции (по слухам) записался в анархисты. Потом, в августе, опять бывал у нас, собирался работать в газете Савинкова. Совсем недавно в союзе писателей, громче всех кричал против большевиков. Теперь председательствует на заседаниях театральных с большевиками. Надрывается от усердия к большевикам. Этот, кажется, особенная дрянь.

Пока — букет не особенно пышный. Больше всех мне жаль Блока. Он какой-то совсем «невинный», un innocent. Ему «там» отпустится... но не здесь. Мы не имеем права.


15 января, вторник

Девятого января я писала, что Троцкие вернулись из Бреста с откровенно-похабными германскими условиями мира. И я указывала дальше (слишком ясно было!): «сейчас, значит, им надо лгать. Будут лгать. Извернутся. Примут».

Эти извороты и происходят, причем все делается быстрее быстрого, ибо на этом III Съезде самоодобрение у них развито до последних степеней. Всякую фразу, независимо от ее смысла, покрывают, даже прерывают, аплодисментами (напр.: «убит солдат и двое рабочих»... аплодисменты!) и перманентно поют «Интернационал». Вчера «одобряли» подготовление Троцкого к уже решенному миру, который и Троцкий назвал «не честным миром, а миром-несчастьем»... И вновь в Брест уехал. Таким образом, мы уже имеем все, кроме чести, совести, хлеба, свободы и родины. «Вир хабен похабен мир».


Размахнулись в ликовании, и Коллонтайка послала захватить Александро-Невскую Лавру. Пошла склока, в одного священника пальнули, умер. Толпа баб и всяких православных потекли туда. Бонч завертелся как-нибудь уладить посередке — «преждевременно»! А патриарх новый предал анафеме всех «извергов-большевиков» и отлучил их от церкви (что им!).



22 января, понедельник

Всю ночь длились пьяные погромы. Опять! Пулеметы, броневики. Убили человек 120. Убитых тут же бросали в канал.

Сегодня Ив. Ив. пришел к нам хромой и расшибленный. Оказывается, выходя из «Комитета безопасности» (о, ирония!), что на Фонтанке, в 3 часа дня (и день — светлый), он увидел женщину, которую тут же грабили трое в серых шинелях. Не раздумывая, действуя как настоящий человек, он бросился защищать рыдавшую женщину, что-то крича, схватил серый рукав... Один из орангутангов изо всей силы хляснул Ив. Ив., так что он упал на решетку канала, а в Фонтанку полетело его pince-nez и шапка. Однако, в ту же минуту обезьяны кинулись наутек, забыв про свои револьверы... Да, наполовину «заячья падаль», наполовину орангутангьё.

Отбитую женщину Ив. Ив. усадил в трамвай, сам поехал, расшибленный, домой.

Опять воздерживаюсь от комментарий. Перебежчиков делается все больше. Худых людей во всякой стране много, но такой «нелюди», такого варварства — нигде, конечно, нет.

«Мешаются, сливаются»... и маленькие писателишки, и более талантливые. А такие внесознательные, тонкостебельные, бездонно-женские женщины, как поэтесса Анна Ахматова — (очень талантливая) — разве это люди?
Вчера же были грандиозные крестные ходы. «Анафему» читали у Казанского собора.

У нас, поблизости, два проезжающие матроса стрельнули-таки в крестный ход.

Большевики не верят, что серость всколыхнулась серьезно (черт знает, может, они правы, может быть, и тут серость быстро «сдаст»). Сегодня хватили декрет о мгновенном лишении церкви всех прав, даже юридических, обычных.

Церкви, вероятно, закроются. Вот путь для Тихона сделаться новым Гермогеном.

Но ничего не будет. О, нет людей! Это самое важное, самое страшное.

А «народ»... Я подожду с выводами.


24 января, среда

Погромы, убийства и грабежи, сегодня особенно на Вознесенском, продолжаются без перерыва. Убитых скидывают в Мойку, в канал, или складывают (винных утопленников), как поленницы дров.

Батюшкова ограбили, стреляли в него, оставили на льду без сознания. Артистку Вольф-Израэль ни с того ни с сего проходящий солдат хватил в глаз; упала, обливаясь кровью.

А торжествующие грабители хотят переехать в Таврический Дворец. По соседству.

Тюрьмы так переполнены политическими, что решили выпустить уголовных. Убийц Шингарева комендант Павлов лелеет, сделал их старостами. «Им место во дворце, а не в тюрьме», — ответил на чей-то протест.

Ну вот, и увидим их в Таврическом Дворце.

Я еще не достигла созерцательной объективности летописца. Достигну ли?

Стреляют все время.


Tags: История. Россия
Subscribe
Buy for 300 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments